К 2013 году американская журналистика пять лет как падала в яму. Кризис 2008-го обрушил рекламную модель прессы; газетные ньюсрумы США за следующее десятилетие потеряли больше половины сотрудников — десятки тысяч профессионалов с опытом, связями и портфолио оказались на улице (ничего не напоминает?). Куда идёт уволенный журналист? Во фриланс — больше некуда. Одновременно университетские программы научной журналистики (MIT, Нью-Йоркский, Санта-Круз) продолжали исправно выпускать молодых, потому что профессия-то престижная (ничего не напоминает?). Плюс третий поток, самый неожиданный: учёные, бегущие из академии, — постдок, не получивший позицию, обнаруживает, что писать о науке приятнее, чем умирать в грантовом цикле.

Итого: три полноводных потока продавцов — и пересыхающий ручеёк покупателей. У Science или Smithsonian — 10-20 фрилансерских заказов в месяц. А заявок на них — десятки в день.

Что из этого получилось?: провести аналогии с наймом в IT можно уже сегодня.

Круглый стол

В 2013 году семь редакторов ведущих американских изданий — The New York Times, National Geographic и т.д. — сели за виртуальный круглый стол и с видимым удовольствием обсудили, как их всех достали фрилансеры. Разговор потом опубликовал сайт The Open Notebook, и читается он сегодня как документ эпохи.

Сначала — сам список требований к питчам, потому что он хорош. Редакторы 2013 года требуют: пишите только по почте, звонок — «категорическое нет» и «очень непрофессионально» (позвонившего вычеркнули из ростера навсегда). Изучите наш архив за годы, прежде чем предлагать материал: «Что мы уже говорили об этой теме? Почему читателю должно быть до неё дело именно сейчас? Это базовая домашняя работа». Не шлите больше одного питча в день. Пишите слово «pitch» в теме письма. Не прикладывайте PDF. Не используйте три размера шрифта. Опечатка в письме — повод усомниться, что вы вообще способны сдать чистый текст.

Короче, прямой текст:

Адам, редактор Wired: Самая частая ошибка, которую вижу я, — незнание журнала: питчи, нацеленные как веб-статьи; питчи по темам, которые мы уже освещали (и не продвигающие историю дальше); питчи историй в формате или с подходом, которых Wired никогда бы не сделал. Как редактор я хочу одного — чувствовать себя любимым, чувствовать, что автор знает мою истинную душу. Иначе — никаких отношений.

Вот это снобы, нет? Люди приносят им материал — они воротят нос, требуют выучить их архив за пять лет, их рубрикатор, их «истинную душу», и всё это ради заметки на шестьсот слов. Что там у них происходило, на этом рынке? Издания продавались миллионными тиражами и купались в деньгах?

Ровно наоборот. Но это интонация не конкретных семерых людей. Это интонация покупателя на рынке, где продавцов — огромная очередь за дверью. Такую интонацию порождает не человек, её порождает соотношение. К этой мысли мы ещё вернёмся — когда увидим ту же самую очередь в другом месте и в другом году.

Как рынок дошёл до такой жизни

Как я уже упоминал после 2008 прошли массовые увольнения штатных журналистов — и этот поток оказался на улице. Кроме того: до этого подогреваемая деньгами и престижем профессия — тянула на факультеты журналистики массы людей. К тому же в журналистику подавались люди смежных профессий (войти в IT). Три потока фрилансеров в узкие ворота издательств.

Более того: ставка «доллар за слово» считалась в американском фрилансе хорошей — проблема в том, что доллар за слово платили ещё в шестидесятых. Номинально та же цифра, полвека инфляции — реальный доход упал в разы, и никто не взбунтовался. Почему? Потому что бунтовать бессмысленно, когда за твоей спиной очередь согласных. Заметка на 600 слов — это 300–600 долларов; чтобы просто жить, таких нужно продавать восемь-десять в месяц, то есть каждые три дня — новый одобренный питч. Выживали за счёт супруга, преподавания или корпоративного копирайтинга, который платил втрое против «настоящей» журналистики. Опытнейшие люди, звёзды своих бывших редакций, — за еду. В самом буквальном, продуктовом смысле.

И вот на этом фоне в 2010 году несколько человек основали The Open Notebook — некоммерческий проект на грантах научных обществ, целиком посвящённый одному: учить людей проходить ворота (аналогия — писать резюме). База успешных питчей с аннотациями, разборы, интервью с редакторами, тот самый круглый стол. Ремесло продажи заявки выросло в отдельную дисциплину со своей школой, литературой и благотворительным финансированием!

Рынок работодателей

Назовём это явление по имени: Рынок работодателей. Это рынок, на котором предложение труда настолько превышает спрос, что работодатель может позволить себе абсолютно любые входные ритуалы — и все их стерпят.

Когда на рынке работодателей на один слот приходит сотня заявок, у них нет физической возможности честно прочитать все сто. Что делает работодатель? Он перекладывает издержки отбора на продавца («изучите наш архив, наш формат, нашу рубрикацию — и докажите это в первом абзаце») и заводит прокси-фильтры — дешёвые признаки, по которым можно отсеять, не читая. Опечатка в питче? В корзину: небрежен здесь — будет небрежен в фактах. Не написал «pitch» в теме письма? В корзину — вдруг это пресс-релиз. Прислал три идеи разом? Пулемётчик, несерьёзно. Когда качество товара нельзя проверить до покупки, рынок начинает торговать сигналами качества вместо качества — со всеми вытекающими искажениями.

Искажения не заставили себя ждать. Тот же стол сохранил жемчужину: одному из редакторов пришёл роскошный, глубоко проработанный питч про интеллект животных — овцы, узнающие лица, сойки-конспираторы и новокаледонская корова (cow) по имени Бетти, гнущая проволоку в крючок, чтобы достать еду из стакана. Редактор мягко поправила: наверное, всё-таки ворона — crow, а не cow? Автор упёрся: нет, мой источник подтверждает — корова. Источником, как выяснилось, была статья из The Guardian, которую он целиком сплагиатил, не поняв, — газета во втором упоминании назвала ворону «bovine», и он честно скопировал зоологическую сенсацию. Человек продавал материал, в котором не разбирался настолько, что не мог отличить корову от вороны, — и его питч выглядел лучше большинства честных. Вот что делает Рынок работодателей: он вознаграждает умение производить сигналы (писать резюме), а не умение работать.

Фильтры, естественно, не работали. Система, в которой вход стоил так дорого, всё равно не поставляла хороших заявок. Ворота отбирали не лучших работников — они отбирали лучших проходильщиков ворот.

А теперь IT в 2026

2022–2025: технологическая индустрия увольняет сотнями тысяч — по подсчётам трекера layoffs.fyi, только за 2023-й под сокращение попали порядка четверти миллиона человек, и волны шли дальше год за годом. Причины две, и обе — точный аналог журналистских. Первая — схлопывание пузыря: ковидный перенайм кончился вместе с дешёвыми деньгами, как рекламная модель прессы кончилась в 2008-м. Вторая — та, которой у журналистов не было в столь чистом виде: ИИ. Меморандум Тоби Лютке в Shopify весной 2025-го — команды обязаны доказать, что задачу не может сделать ИИ, прежде чем просить людей. IBM замораживает найм на бэк-офисные роли, которые «увидит» машина. Klarna хвастается ассистентом, делающим работу семисот операторов. Duolingo объявляет себя «AI-first» и прощается с подрядчиками.

Одновременно — второй поток — университеты, разогнанные десятилетием «войны за таланты», удвоили выпуск по компьютерным наукам. Плюс армия выпускников курсов «стань разработчиком за шесть месяцев», навербованная рекламой в годы, когда джуну платили как доктору наук. Все эти люди выходят на рынок, где вакансий разработчиков на треть меньше доковидного уровня, а от пика 2022-го объявления упали в разы. Свежий выпускник computer science имеет безработицу выше средней по остальным выпускникам — выше, чем у историков искусства, над которыми эти же люди шутили пять лет назад.

И начинается — восемь раундов собеседований. Литкод-марафоны, к которым готовятся месяцами, как к олимпиаде (и которые проверяют умение решать литкод — см. пункт про проходильщиков ворот). Требование «изучите нашу культуру и продукт» в сопроводительном письме — здравствуй, «прочитайте наш архив за пять лет». Резюме, вылетающее из ATS фильтров за неправильный формат, — здравствуй, опечатка в питче. «Вакансии-призраки», которые компании публикуют без намерения нанимать, — настолько массовое явление, что обзавелось собственным термином. А сеньор с пятнадцатью годами опыта, который в 2021-м лениво отвечал рекрутерам «у вас неинтересный домен», теперь пишет сопроводительные письма по ночам и соглашается на минус сорок процентов. Опытнейшие программисты — работают за еду.

Чем это кончилось у журналистов

У журналистской истории есть продолжение. Они прошли весь цикл, до конца. По их 2013–2026 можно попробовать прочитать 2026–2034 у IT-шников.

Первое: середина вымерла. Рынок принял форму штанги — маленький слой звёзд при больших брендах на одном конце, толпа бедствующих на другом, а посередине пусто. «Крепкий средний журналист со стабильной ставкой» исчез как класс — его работу поделили между звездой (задаёт уровень), фрилансером за копейки (заполняет объём) и, позже, машиной. В IT это уже происходит на наших глазах: спрос сжимается к сеньорам, которые направляют ИИ, и расползается в дешёвую массу, а классический мидл — тот самый, что и составлял рынок, — оказывается лишним звеном. Кто не успел стать дирижёром, тому предлагают конкурировать с джуном, у которого себестоимость — цена токенов.

Второе: выжившие ушли от гейткипера. Самые сильные научные авторы в какой-то момент сделали простую вещь: перестали питчить (перестали посылать резюме). Substack (типа Boosty) и почтовые рассылки убрали редактора — автор пишет напрямую читателю, и никакой стол семерых не решает его судьбу. Но гейткипер не исчез, он мутировал. Место редактора занял алгоритм ленты, место питча — заголовок в бесконечном скролле, и выжили в новой модели не лучшие пишущие, а те, у кого была ниша и аудитория. Ворота нельзя отменить — можно только выбрать, чьи ворота проходить. IT-аналог очевиден и уже шевелится: одиночка с ИИ-инструментами, выпускающий продукт напрямую, — микро-SaaS, инди-разработка, обход найма как института. Не «пройди наши восемь раундов», а «вот продукт, а вот кнопка оплаты».

Третье: сместился дефицит. В старом мире дефицитом было место в журнале. В новом дефицитом стало то, что нельзя сгенерировать: доверие читателя к конкретному имени. Читатель платит не за текст (текстов бесконечность), а за то, что этот человек отвечает за то, что здесь написано.

Перенос на IT

Полный перенос, конечно, невозможен. Аналогия будет хромать.

Спрос на журналистику конечен, удешевление производства текстов не создало ни одной новой минуты читателя. Предложение растёт, спрос стоит — цена труда падает до нуля. Это рынок с неэластичным спросом, и на таком рынке перепроизводство означает только одно: резня продавцов. Massacre!

А спрос на софт — эластичен ли он? Вот вопрос на триллион, и у него две ветки.

Ветка А, журналистская. Если способность мира поглощать софт близка к насыщению — у бизнеса конечное число процессов, у человека конечное число приложений на телефоне, — то удешевление разработки в сто раз повторит судьбу удешевления текста: то же количество софта, в сто раз меньше оплаченных человеко-часов. Тогда через пять-восемь лет нас ждёт полная журналистская траектория: штанга вместо среднего класса, профессиональные школы прохождения ворот (уже есть) и постепенный исход сильных в прямую дистрибуцию.

Ветка Б, парадоксальная. Экономист Джевонс ещё в XIX веке заметил: когда паровые машины стали эффективнее жрать уголь, потребление угля не упало — оно взорвалось, потому что паровые машины стали ставить везде. Если код подешевеет в сто раз, софта станет не столько же, а в тысячу раз больше — одноразового, персонального, сшитого под один цех, один магазин, одну семью. Звучит как спасение очереди: нынешние «лишние» — не лишние, а будущие владельцы десяти тысяч микрониш.

Но не спешите радоваться, коллеги =) у этой ветки дыра, и видна она уже сейчас. Спросите себя: а кто в этом мире производит персональный софт? Представьте потребителя года 2032-го: у него подписка на ассистента OpenClaw, который годами живёт в его переписке, календаре и бухгалтерии, — и он голосом, за утренним кофе, просит инструмент под завтрашнюю задачу. Ассистент знает контекст, шаблоны и предпочтения лучше любого внешнего подрядчика — внешний программист не появляется в этой сцене вообще. Угольная аналогия коварно инвертируется: у Джевонса взорвался спрос на вход паровой машины — на уголь; а вход генеративной машины — не человеко-часы, а токены. Взрыв потребления софта оплачивает продавца подписки и производителя чипов — не очередь у ворот. (Журналистика и тут прошла первой: рекламные деньги интернета выросли многократно — и достались не журналистам, а Google и Facebook.) Так что «десять тысяч калиток» — не берег, а временное окно, которое существует, пока ассистенты бедны контекстом, и закрывается по мере того, как они богатеют.

Последним нескалируемым ресурсом всё же остаётся подпись: живой человек, который говорит «это работает, это безопасно, это правда — и если нет, отвечаю я». В журналистике эту роль играли факт-чек и репутация имени; в софте её уже сейчас перетаскивает на себя сеньор, чья работа всё меньше «писать» и всё больше «ставить подпись под тем, что написала машина».

На смерть мидла

Кстати о подписи. Это сейчас человек ещё может понять, что написала машина. Через десяток лет, похоже, будет нечего читать. Человечество уже теряло грамотность такого рода, и не раз. Почти никто не читает вывод компилятора. Ни один человек на Земле не может «прочитать» маску современного процессора — миллиарды транзисторов расставляет софт, и это никого не тревожит. Теперь очередь исходного кода. «Best practices» читаемости — имена, модульность, принципы — это ведь под снижение сложности; ИИ, которому спагетти не мешает, у него совсем другой порог сложности, и код, который машина пишет для машины, сбросит их первым делом. Сырцы промышленной системы 2036 года будут читаемы человеком примерно как дамп нейросетевых весов, а «ручное программирование» ждёт судьба небесной навигации в морских академиях — мёртвый навык, ритуально поддерживаемый узкой кастой на случай, когда приборы лгут.

Вместо заключения

Вернёмся к снобизму семерых редакторов на круглом столе, напоминающем шабаш HRов (да шутка-шутка). Это не свойство характеров, это свойство соотношения — и потому он воспроизведётся везде, где возникнет то же соотношение, хоть в журналистике, хоть в IT. Бессмысленно обижаться на очередь — имеет смысл понять её механику и решить, где в этой механике стоять: просителем у чужих ворот, привратником, арендатором калитки, которая открыта, пока ассистенты не выучили её нишу, — или строителем несущих конструкций, под которыми стоит твоя подпись.

В мае 2025-го глава Anthropic Дарио Амодеи сказал без всякой иронии: ИИ может срезать половину офисных позиций начального уровня и поднять безработицу до десяти-двадцати процентов в ближайшие один-пять лет, и «большинство людей не подозревают, что это вот-вот произойдёт». Потом смягчил, правда, но это уже другая история.